жизнь бомжей

Вспомнилось из старого. Я видел, как на улице, возле Пушкинской дрались двое бомжей – один кавказец, а другой – чернокожий (у нас в Москве есть теперь и чернокожие бомжи – и это давно уже даже не прошлогодняя новость). Вокруг них столпилась уже довольно много народу, так что мне нелегко было втиснуться туда. «Отнимай, забирай у него!» — кричали из толпы чернокожему. «Нет, ты, сын гор, бей его!» — подзадоривали другого. Вся толпа разделилась на две части и одни были за одного, а другие за другого. Впрочем, всем было весело. «Тот хоть и не чёрный, а чернее негра» — сказал один голос. Ещё одна женщина, смеющаяся, обернулась на замечание своего соседа и обронила пакет с яйцами – и над этим рассмеялись, и она тоже смеялась этому вполне искренне. Даже вышедший из кафе по виду бизнесмен, в жилеточке, тоненьких очочках и полосатых брюках смотрел некоторое время, запустив руки в карманы и оправляя на носу очки. И в этот раз даже виду не показывал, что он — лицо, а все другие ничто не значат для него, а напротив, вместе с остальными улыбался и был, кажется, в редкий для себя случай наравне – даже и засмеялся со всеми, когда грохнулся тот пакет с яйцами. И его тоже чуть по плечу не хлопали. Какое приятное, тёплое чувство, объединило всех. Подошёл милиционер, и он не нарушил идиллию, а сам тоже как-то усмехнулся, наподобие кряканья.
Между тем драка была нешуточная, не на жизнь… Только негр иногда как-то виновато взглядывал в толпу и жалко улыбался. Кавказец же тянул сильно и поддавал сопернику ногой. В один момент полиетиленовый пакет вдруг порвался, рассыпался и грязным углом высунулся из него какой-то полинялый, изветшалый и замаранный лоскут, в одном месте зашитый. Это, видимо, было одеяло. И все кто стояли, не обратили на это внимания. А ведь если бы пригляделись, то стыдно бы стало, безумно стыдно за себя и за это тёпленькое объединительное чувство, которое противнее и этой драки и грязнее этих обоих распухших и опустившихся бомжей. Ведь он за жизнь свою боролся. Одеяло для него последнее средство жизни зимой и без него он погиб бы. Пока рассказывали бы вы за вечерним чаем детям и мужу, вспоминая и выделяя смешные детали (и муж бы посмеялся и, может быть, назавтра ещё на работе рассказал), он бы был один. Ещё несколько дней бродил бы пустому, страшному городу, не думая и не понимая ничего, также спотыкаясь и бормоча себе под нос, а на чётвертый день умер бы. Вы видели как они умирают? Сжавшись, прижавшись к тепловой решётке, последними ногтями своими цепляясь за жизнь, харкая кровью и обливаясь потом… Оглянись человек! Разве не брат это твой? Разве не твоей он крови и плоти? Разве не думает, не чувствует, не страдает, не имеет прошлого? В странном мы мире. Пошленьком и злом.

от admin

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *