депутат Воронин

Один реальный случай и реальный депутат вдохновили на написание рассказа:

Как-то поручили мне взять интервью у одного депутата Госдумы. Читателю он известен хорошо, а тут назову я его, к примеру, Дмитрием Николаевичем Воронкиным. Признаюсь, много я был наслышан об этом человеке. Да и кто же не знает о нём? Личность эта колоритная. Роста он огромного и в плечах, что называется, косая сажень. Когда идёт он по узенькому думскому коридору, другие чиновники, иногда даже и повыше должностью, жмутся к стенам. Посмотришь, бывало, вослед его удаляющемуся, гармошкой сложенному бритому затылку, да только ахнешь: Не устала ещё Россия-матушка богатырей рождать! Лицо у него плоское и широкое, за обвислыми как у бульдога щеками не видать ушей; глазки маленькие и чёрные — словно две изюминки выложили на блюдце. Говорит Дмитрий Николаевич громко, задрав кверху подбородок и сцепя руки на животе. Страшно бывает и взглянуть на него, когда он, увлечется речью — кажется не человек перед тобой – гора, грохочущий вулкан. Костюм у него всегда по моде, часы – массивные и золотые. Носит он их, заметьте, на правой руке – следовательно амбициозен (амбициозного чиновника у нас весьма легко определить по этой примете).
Путь Воронкина к медным трубам был, как рассказывают, мало оригинален. В молодости, пришедшейся на начало реформ, он подсуетился да какими-то неправдами перехватил в свои руки два металлургических заводика, а чуть после и бумажный комбинат областного значения. Тогда ему не было и тридцати лет… Шальные деньги закружили ему голову. Испробовав все возможные наслаждения, он начал, как говорится в народе, беситься с жиру. Первым делом организовал в своем городишке зоопарк, куда завёз четырёх медведей, бегемота и даже какую-то редкую водяную крысу, которой и в самой Москве не было. Однако, вскоре это занятие ему наскучило и он его забросил. Зоопарк стали передавать на баланс городу, но пока шла вся обычная бумажная шушера, животные передохли от голода. С той же дури он выстроил вдруг невообразимых размеров церковь, на которую, поговаривали, заказал было табличку «Вечной памяти Вована, Груздя и других пацанов» — да только приглашённый из Архангельска священник отказался ехать в такую церковь наотрез. Впрочем, тот же священник, пробыв в городке с пару месяцев и откушав местного колориту, прочитал как-то с амвона в воскресный день «многие лета» его превосходительству Митяю (так некогда называли Дмитрия Николаевича в известных кругах). Кстати, с тех пор Воронкин прослыл религиозным человеком – редкую службу он пропускает, иногда и не в большой праздник. И даже почти натурально слеза катится по его щеке в те душещипательные моменты, когда хор подтягивает «Господи помилуй» (совсем было бы натурально, если бы на лице, по которому она катится, не было трёх подбородков). Кроме того, он приобрёл привычку к месту и не к месту цитировать в разговоре какую-нибудь прописную библейскую мораль, вроде того, что надо чтить своих отца и мать или любить ближнего, после чего сжимает плотно губы и исподлобья уставляется на собеседника назидательным и чрезвычайно тупым взглядом. Я явился в назначенный час. Воронкин, суетливый и возбуждённый, встретил меня на пороге своего кабинета. Ловко перехватив мою руку своей глубокой мягкой ладонью, он объяснил, что уходит по срочному делу и попросил подождать полчаса. «Вы зайдите пока ко мне, моя помощница вам чаю предложит», — прибавил он. 
Я вошёл и оглянулся. Небольшой кабинет Дмитрия Николаевича был обставлен по тому известному образцу, по которому, с небольшими вариациями, обставляется у нас каждый высокий кабинет – от патриаршей кельи до стеклянного офиса нефтяного олигарха. В углу стояло шёлковое знамя, такое огромное, что его можно было бы выносить на парадах. Над ним находился другой обязательный символ — портрет Путина – кстати, по новой моде рукописный. Мебель вся была солидная и массивная: два пузатых дубовых шкафа, кресло с резными ручками, притворяющееся антикварным, большой кожаный диван для посетителей, весь, впрочем, заваленный кипами бумаг, и, наконец, необъятный как поле стол с целой малахитовой плитой вместо крышки. На столе бумаг не было никаких (некоторые чиновники на столе только подписывают документы, но никогда не держат по какой-то странной брезгливости), зато помещались самые разнообразные безделушки – фигурка черепахи с золотым панцирем и камушками вместо глаз, похожая на дырокол, но не дырокол, серебряный стакан с деревянными зубочистками в форме шпажек, фарфоровый китайский болванчик, беспрерывно кивающий головой и пальчиком, и прочие, иногда очень странные предметы, по непонятной прихоти собранные тут со всех концов Земли. Я уже начал скучать и по новому кругу оглядел комнату, особенно остановясь, кстати, на портрете Путина, на лице которого художник изобразил такое слащавое умиление, что, казалось, он выберется сейчас из рамы и бросится обниматься. Но тут скрипнула дверь и я услышал за спиной быстрые шаги.
— Здравствуйте. Вы к Дмитрию Николаевичу? – спросил меня низкий и отчётливый женский голос. 
Я обернулся. Позади меня, придерживаясь за дверную ручку и немного нагнув голову, стояла высокая и стройная женщина в сером деловом костюме. Она была довольно красива, пожалуй, и на притязательный вкус. Губы у неё были тонкие, чётко очерченые, глаза светлые, глубокие и широко расставленные (художники, кстати, считают, что это главный элемент женской привлекательности). Словом, женщина была такая, что запоминаются надолго.
– Я Елена, помощница Дмитрия Николаевича, — продолжила она. – А вы из газеты? Из какой?
Я сказал.
– Будете делать статью о Дмитрии Николаевиче? 
– Да. 
– А когда она выйдет?
– На неделе, дня через три.
– Ну что же, понятно. Если у вас есть какие-нибудь вопросы, то не стесняйтесь, спрашивайте. 
– ¬Хорошо.
– Ох, да что же вы стоите? Садитесь, чаю выпейте. Вот пожалуйста, сюда, на кресло, — спохватилась она и тут же захлопотала около меня, расставляя знаменитый, присутствующий почти у каждого чиновника английский сервиз, расписаный изображениями викторианской эпохи, а именно — борзыми собаками невероятных размеров и пухлыми девочками, которые, нарядившись в пышные платья, собирали в лесу малину.
– А вы сами давно у Воронкина? – спросил я.
– Уже около года. 
– И как, тяжёлая у вас работа?
– Да что у меня… Я с бумагами вожусь. Письма пишу, документы ношу на согласование. Ничего особенного. Вот Дмитрий Николаевич – другое дело. Вы когда будете писать статью, обязательно укажите, что у него очень, очень много работы. Сам-то он никогда не скажет. А ведь на него и в комитете навалили, и благотворительностью он занимается, и с избирателями каждый день. Вы чай очень крепкий пьёте?
– Да какой заварите.
– А на прошлой неделе мы были в Вологде, принимали там библиотеку. Дмитрий Николаевич столько работал для того, чтобы её сдали, наконец! Ведь тянули и тянули. Ну, вы знаете, как это у нас бывает. А он и запросы посылал и сам звонил. И вот добился… Дмитрий Николаевич, кстати, и детским домам помогает. Вот шефство взял над одним — в Балашихе, уже семь тысяч долларов выделил им. Я вам, кстати, пресс-релиз распечатаю немного попозже.
Я с удивлением слушал её торопливую речь. В делах, о которых она рассказывала, нет ничего необычного для политика и Воронкина они, конечно, никак не характеризовали. Иные не то что одному детскому дому помогают, а пяти, и не тысячи, а десятки тысяч выделяют … из миллиардов. Но примечательно то, с какой искренней наивностью она говорила… Подобные рассказы, надо заметить, довольно редки между депутатскими помощниками, которые обыкновенно откупорят бутылку перцовки, присланную шефу благодарными избирателями и запрятанную в нижний ящик стола, под пыльную папку с прошлогодними законопроектами, да порасскажут таких былей о начальстве, что иногда хочется вскочить с места, распахнуть окно, и, набрав в лёгкие побольше воздуха, выкрикнуть что-нибудь непечатное, да так, чтобы стёкла зазвенели в соседних зданиях… 
Через некоторое время явился Воронкин и интервью началось. Признаюсь, я ожидал увидеть в нём эдакого таёжного медведя — угрюмого и туго соображающего – но ошибся. Он оказался весьма чутким и подвижным человеком. Во время беседы он то весь превращался во внимание, выгнув немного вперёд шею и глядя блестящим, напряжённым взглядом, то, заметив в моих словах что-нибудь спорное, вдруг откидывался всем туловищем на спинку кресла, прилагал пальцы к подбородку (всегда одним и тем же, видимо, разученным жестом), и как будто задумывался: что тут правильнее – возразить или смолчать? И какая есть на этот вопрос государственная, официальная позиция? Ни одного резкого или хотя бы неаккуратного слова не высказал он, а напротив – обо всём отзывался самым благоразумным и уважительным образом – но, опять же, зная меру. И хваля иного чиновника называл его только умным человеком, но не умнейшим и не разумнейшим – в этой грани, прошу заметить, много тонкости. Опасные вопросы Дмитрий Николаевич обходил с тем умением, с которым искусный шкипер обходит мели в давно известной гавани. В нашем разговоре возник один политик, которого арестовали за взятку недели за две до того. Воронкин с этим политиком был впутан в довольно скользкие и неудобные отношения, так что арест этот и его компрометировал. Но как ловко он обошёлся! Арест звал не арестом, а «формальным задержанием» или даже «приглашением для помощи следствию». А самого политика называл никак не арестованным или подозреваемым, а применил к нему какой-то третий термин, смысл которого вполне известен одним чиновникам, и посторонний человек, случись ему услышать, не понял бы о чём речь и только бы недоумённо захлопал глазами. В другой раз заговорили о законе об отмене натуральных льгот, который тогда сильно критиковали. Воронкин выслушал все возражения с пониманием и добавил к ним даже кое-что своё. Я заметил ему притом, что ведь и он проголосовал за этот закон. Он и на это отозвался как-то неопределённо, намекнув в том духе, что, мол, государственные люди подневольные, почти что даже крепостные и в полной мере себе не принадлежат. При этом всё же с таким оттенком улыбнулся, чтобы можно было догадаться, что и крепостные люди иногда знают, каковы на вкус медовые пряники. Гибкий, гибкий человек Дмитрий Николаевич, такие сегодня далеко идут, даже без способностей — за счёт одной этой гибкости… 
Посреди нашего разговора случился любопытный инцидент. В кабинет вошла девушка-курьер с какими-то документами, направленными из другого комитета. Воронкин, который начал было рассказывать о своей беседе с министром соцразвития («государственником и крепким профессионалом»), вдруг прервался и внимательно поглядел на неё, прижмурив глаза. «Да ты, брат, ходок», — только и подумал я. Впрочем, и девушка, кажется, была не из породы недотрог – на взгляд Воронкина она немедленно ответила быстрым лукавым взглядом и коротко улыбнулась. Притом ничуть не покраснела… Надо заметить, что девушки, обитающие в Госдуме, делятся на три сорта – и каждый узнаётся по первому взгляду… Однако, я отошёл от своего рассказа — про это я, может быть, в другой раз, отдельно напишу.
Но я взглянул на Елену, которая тем временем разбирала в углу бумаги. Она вдруг побледнела, растерялась, выронила из пальцев карандаш, задела локтём и рассыпала какие-то листики и папочки. Поспешно сдвинула их в кучу, подобрала и немедленно выбежала из кабинета, прихлопнув за собой дверью… 
Окончив беседу, я уже уходил, но в коридоре, у самого лифта, Елена меня догнала. Я с удивлением взглянул на неё –волосы у ней были растрёпаны, глаза красны. 
– Подождите, подождите, — произнесла она, не сразу отдышавшись от быстрой ходьбы. – Я ведь обещала вам документы, и чуть не забыла. Вот тут наш пресс-релиз о помощи детскому дому в Балашихе – это тот, о котором я упомянула, — скоро и хлопотливо заговорила она, помаргивая глазами и, кажется, стараясь не встречаться со мной взглядом. – Дмитрий Николаевич их давний друг. Директор вот у нас была в том месяце, с детишками – благодарила. А вот ещё проект закона о помощи центрам православной культуры, чтобы из бюджета им выделять. Дмитрий Николаевич тоже содействует, в рабочей группе, — продолжала она, доставая и беспорядочно всовывая мне в руки какие-то перемешанные и помятые листы. Я забрал все эти бумаги, большей частью совершенно лишние и ненужные, и проводил её удивлённым взглядом.
С тех пор по разным вопросам я довольно часто встречал Елену. И даже в обычной рабочей суете замечал и её выдающуюся красоту и эксцентричную манеру держать себя. Странная сцена, свидетелем которой я был месяца два спустя, особенно запомнилось мне. Как-то я допоздна задержался в Госдуме. Был государственный праздник, совпавший с внутрипартийным торжеством самой крупной думской фракции. Официальная часть с награждениями и поздравлениями уже завершилась, кончился и банкет, накрытый в огромной столовой, так что праздник, как это часто случается, переместился в кабинеты. Двери в тёмный коридор повсюду были растворены, и из-за них там и сям, несмотря на позднее уже время, раздавались хохот и взрывная пьяная песнь, тут же подхватываемая десятком натруженных голосов. 
Возле кабинета Воронкина меня окликнули. 
— Журналист… Корреспондент… Зайди-ка на минуту… Заходи… — услышал я знакомый голос — пьяный и сиплый. Я вошёл. Сквозь редеющие волны дыма я разглядел Воронкина. Он расслабленно развалился в кресле, широко расставя локти по деревянным подлокотникам. Его громадные кисти, сцеплённые замком, покоились на животе. Лицо раскраснелось и опухло, на вспотевший лоб налипли волосы. Под расстёгнутой до пупа рубахой воздымалась от тяжёлого дыхания мохнатая распаренная грудь. Стол был уставлен початыми бутылками, тарелками с колбасой и сыром и прочими аттрибутами недавно, видимо, минувшего пиршества.
– Заходи, братец, заходи, гостем будешь, – проговорил Воронкин. Он с усилием поднялся с кресла и фамльярно прихлопнул меня по плечу. Я отстранился — мне неприятна и непривычна была эта перемена — я его ещё прежним, гибким помнил. 
– Ну-ка, Ленка, угощай гостя! – прикрикнул он.
Елена, которая была тут же, и которую я только теперь заметил, поднесла мне рюмку коньяка на жостовском подносе, покрытом жирными пятнами. Её руки дрожали. Я взглянул на неё – она была бледна как тень. 
— Ну как, был на заседании? Видел как награждали? – тем временем говорил Воронкин, вынув из ящика серебряный кортик, обвитый алой шёлковой лентой. На его лице нарисовалась елейная улыбка, в которой снова увиделась прежняя гибкость. – Борис Вячеславович вручил. За службу отечеству, за верность принципам. Тут вот и написано… Где же это… Да, вот… Це-е-е-е-нят, такие времена, что ценят, поощряют добро. И в Библии, в книге книг говорится: «По делам воздастся». – Он значительно взглянул на меня. — А почему поощряют? Это дело государственное. Го-су-дар-ственное! Мы элита, так сказать, аристократия, новое российское дворянство… Мы сейчас о том же с Фёдором Владимировичем из бюджетного говорили — вот она свидетель. – (Тут он ткнул пальцем в сторону Елены, которая стояла, опустив голову, бледная и безразличная). — Нас нужно поощрять, потому что мы будущее России. Может быть наши дети ещё… — Он прервался, взял с залитого стола бутылку водки и нацедил себе в рюмочку. – Ну а ты-то сам что стоишь? Пей!
– Лена, Лена, ты где там? – крикнул он в сторону. — Ну-ка, налей журналисту ещё Наполеончика. 
Елена встрепенулась, как разбуженная и словно через туман медленно потянула вперёд руки. 
– Эй, ну что ты, а? Ты, мать моя, опять нажралась что ли?
Она только отрицательно мотнула головой.
— А что тогда надулась как лягушка? Что, не прошло ещё, болит? Я ж извинился! На колени что ли перед тобой встать? Я на колени должен встать? Отвечай, ты,… — крикнул он, добавив такое слово, что у меня, признаюсь, похолодело на спине.
— Да как вы можете! – не выдержал я. 
— А ты не в своё дело не лезь, — повернулся Воронкин ко мне. Но как будто всё же успокоился. — Она у меня хорошо живёт, это у нас бывает, нормально. Она меня любит… — Помнишь? В любви признавалась? А? На пароходе-то?.. — он прикрыл глаза и опрокинул в себя рюмку. — Да что ты на меня уставилась? (Елена вдруг пристально посмотрела на него). – Мне любовь твоя…
— Что же вы говорите, Дмитрий Николаевич! Я ведь для вас!.. Ведь я… — дребезжащим голосом заговорила Елена. Её глаза заблестели, подбородок сморщился, голова задрожала и вместе с этим концы волос закачались над стиснутыми у груди руками. – Натерпелась я, а теперь может быть… Если ещё раз руку поднимете…
— Шта? Шта ты сказала? – просипел Воронкин, медленно возводя на неё свои пьяные, кровью налитые глаза. Страшный, звериный это был взгляд. Он стопкой бухнул о стол и красными пальцами потянулся к её подбородку. Елена отступила назад, прижала руки к груди, задрожала как берёзка на ветру…
— Я кормлю её, пою! Забылась совсем? Расслабилась? Я на тебя сейчас не только руку, да я тебя, я тебя, вошь поганая… 
Её губы беззвучно зашевелились, она что-то приготовилась сказать, но смолчала и вдруг выбежала из кабинета. Я сказал Воронкину несколько слов, на которые он, уже почти впавший в беспамятство, только усиленно завращал глазами, и вышел следом. 
— Как же вы выносите это? – спросил я, подойдя к ней. 
— Ну что вы, что вы — не говорите, — ответила Елена после некоторого молчания — и неожиданно для меня не робеньким голосом, обычным у неё, а каким-то отчаянно-обиженным и почти что громким, – Дмитрий Николаевич очень, очень хороший человек. Людям помогает. Вот недавно была старушка — вдова генерала Гавриленко, у которой, вы знаете, сын без ноги, инвалид. Так Дмитрий Николаевич всех чиновников обзвонил, пока… Да что – и меня, вы посмотрите, меня тоже из деревни взял! Я же в глухой деревне жила! — (Тут я заметил, что она выгнула сцеплённые руки перед грудью и в побелевший большой палец впилась ногтём; на её лбу выступили красные пятна). – Вы не судите по одному впечатлению! Так нельзя! Ведь, может быть, я сама виновата! Вы не знаете, не знаете ничего! 
Я не ответил и молча наблюдал за ней. Она отошла в сторону, к окну, со странной, особенно после только что сказанных слов переменчивостью вдруг перестав меня замечать. Какое-то застарелое, давно, видимо, измучившее и истомившее её страдание, в последнее время ставшее, вероятно, главной чертой её жизни, выразилось у неё на лице. И по непрекращающимся судорожно-суетливым движениям рук, которые то сцеплялись, то разлеплялись, по тому, как она обтёрла вдруг платком лицо — рефлекторно, по одному механическому инстинкту, сохранившемуся, видимо, с того времени, когда она ещё следила помня, что от слёз потечёт тушь и пр., по её внезапно ставшему пустым, внутрь обратившемуся взгляду – так что и слёзы стали пересыхать, чувствовалось, что страдание это накопилось уже до крайней меры. И показалось мне – может быть и ошибочно – но почему-то очень резко и отчётливо показалось, что оно не задержится, не спалит её изнутри, как было бы и бывает с другой, а выразится наружу, выскажется… Я вспомнил тут о Воронкине и его зверином взгляде и отчего-то похолодело у меня на сердце. Я шагнул к Елене.
— Елена, — начал я, сам ещё точно не зная, что буду говорить. – Может быть вам стоит подумать о другом месте?
Она, занятая своими мыслями, посмотрела на меня так, словно впервые увидела.
— Вы умная женщина, наверняка сразу найдёте работу, — продолжал я. — Ведь мало ли где можно в Москве устроиться. Снимете квартиру, обживётесь, а там уж… Ведь как он с вами обращается. Это ни в какие ворота…
— Да отстаньте от меня в конце концов. Оставьте меня в покое, — не сразу отозвалась она тихим голосом. – Вы ведь не знаете … Я сама, я сама… 
Я продолжил говорить, но она уже не слушала. Вдруг резко, в своей порывистой манере отвернулась и побрела куда-то по коридору…
…Через месяц я снова оказался в Госдуме по какому-то делу. Возле малого зала, что напротив парадной лестницы старого здания (Госдума состоит из двух зданий – старого и нового) собралась уже толпа журналистов, ожидаюших конца заседания. По внутреннему вещанию, на огромном плазменном экране шла трансляция из зала заседаний — выступал Жириновский, бывший как раз в ударе – одно из лакомых зрелищ для журналистов. Кажется, он рассказывал что-то о Латвии, в том духе, что её пора снести с лица земли и т.д. Человек двадцать журналистов, шепчась и пересмеиваясь, теснились возле экрана. Я заметил тут своего знакомого, мы о чём-то разговорились… Вдруг послышались быстрые громкие голоса, люди расступались, кто-то тронул меня за плечо. Я шагнул в сторону и оглянулся – мимо меня, накрытые простыней, пронесли носилки. — Быстрее, быстрее, вниз, ждут! – повторял идущий впереди санитаров доктор в белом халате и с дренькающим металлическим чемоданчиком в руке. Простыня вдруг шевельнулась, тоненький, жалкий стон раздался под ней. Что-то знакомое услышалось мне в этом стоне и я взглянул на носилки. На них, неестественно изогнувшись, подняв колено под простынёй, лежала женщина. Лицо её опухло и посинело, нос был сломан и безобразно скошен на сторону. С брови над глазом, от синяка закрытого в щёлочку, скользнула на подушку, криво всунутую под голову, капелька крови… 
«Неужели?..» – подумал я, глянув вслед удаляющимся носилкам. Но страшное видение исчезло, и через час, оказавшись на пресс-конференции, я уже не помнил о нём…
…Случилось мне как-то сидеть в кафе за чашкой чаю с одним всезнайкой, с которым в наших кругах знаком каждый. Такие всезнайки – известный, вечный тип – они как тараканы в хлебной избе всегда заводятся там, где кури́тся благовонный дым власти и денег. Они всегда в курсе, до всего им есть дело. Иногда задумаешься — зачем? Кажется, даже не для личной выгоды… Впрочем, этих людей в наше время очень хорошо кто-то определил прозвищем стремящиеся – и это, пожалуй, самое точное название. Кстати, об одном таком всезнайке я тоже как-нибудь расскажу…
Я спросил к слову, известно ли ему что-нибудь о Воронкине и о его помощнице.
— А, Елена… Ну помню, знаменитая история. – с увлечением начал рассказывать он, довольный тем, что нашёлся слушатель. – Она нищенка, жила когда-то в деревне под Владимиром. Такая дыра… Там, кажется, даже не во всех домах электричество было. Отец у неё спился, мать умерла – обычная история. А она в школе учительницей работала. Ну а Воронкин там пару лет назад оказался с какой-то комиссией. Миллионер, депутат. Ну и забрал её. Привёз в Москву, устроил… Поначалу у них, говорят, даже любовь была. Он ей цветы каждый день таскал, из-за какого-то украшения за безумные деньги самолёт в Париж гонял. Только Воронкин-то русский мужик, душа широкая, купеческая, ему одной бабы мало. Ну и погуливал он… А она поняла бы, да смирилась дурёха – ведь, кажется, всё ещё любил её. Поселил бы в квартирёшке в Серебряном бору – ну как люди делают. Сидела бы, плела макрамэ да шлялась по кабака́м да бутика́м. А он бы, может, один раз в недельку к ней и заходил. – (Тут он усмехнулся). — Так нет — стала ему предъявлять ультиматумы, устраивать скандалы… Эти-то знаешь, что из грязи – они с претензиями — им и в Серебчике мало, им на Тверской пожалуйте, с видом на Кремль, да в Гуччи с Армани одевайте. А они ещё вчера и не слышали что это такое. Тут, кстати, случай забавный рассказали – одна такая вот в ресторане у Новикова, который на Якиманке, попросила, представь себе, к икре «Вдову Кличко»…
На его лице начала растягиваться вдохновенная улыбка, предваряющая, видимо, ещё какую-то подходящую на случай историю.
— А правда ли?… — перебил я, припомнив недавнюю сцену с носилками.
— Да, было дело, действительно на скорой увозили. Но не убил же. А случай обыденный — какой русский мужик хоть раз бабу не колачивал? 
— А где Елена сейчас? 
— Бог его знает. Кажется, уехала к себе. Да не сразу. Воронкин после того, как она из больницы вышла, её попросил от себя. Она одно время жила с каким-то банкиром. Говорят, тот её взял, чтобы Воронкину досадить — кажется, тот его чем-то обидел. Но Воронкин у неё из головы, видимо, не шёл. Всё возле него крутилась. Как-то даже между ними происшествие было – на лукойловской вечеринке. Елена была со своим банкиром. Вдруг подошла к Воронкину, заговорила, за руку его дёргает – а у того из рюмки-то шампанское расплёскивается, он отворачивается, толкает её от себя. А она не отстаёт — вдруг забубнила что-то, на колени ухнула перед ним, обнимает, жмётся к ноге. Десертный столик опрокинула, круассаны, сёмга по всему полу. А там люди-то были солидные, лица так сказать. Гафин с Кобзоном были, и Алекперов был, Вагит Юсуфович… Скандал, скандал… После этого и банкир её отправил. А Воронкина это не задело – у него уже другая какая-то страсть оказалась. А что – уже Елене за тридцать было. Век красавицы, знаешь ли, недолог. Да и потрепал её Дмитрий Николаевич – в тот-то раз – тоже даром не прошло… Но за дело, за дело… Покрутилась она ещё немного, но уже и уровень не тот и гонор, видать, не прежний. И уехала вскоре в свою деревеньку…
Мы допили чай и разошлись по своим делам. 

Читайте и другие тексты

от admin

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *