Дедовщина
Маленькое введение. Как дедовщина стала объектом моего исследования.

Я сейчас довольно активно продумываю план своей повести под названием «Ханкала в 2000-м году». Повесть эта по моей начальной задумке должна была охватить несколько дней из того срока, который я провёл в Чеченской республике. Говоря об армии, невозможно, конечно, не сказать о дедовщине. Но до меня, кажется, об этом уже написал Юрий Поляков, так мысль о том, чтобы подробно писать о дедовщине я как-то от себя отгонял. Однако теперь я стал сомневаться. Во-первых, дедовщина, описанная в «100 днях до приказа» совершенно иного типа, она только некоторыми внешними признаками напоминает существовавшую у нас. Во-вторых изменились и методы и социальные механизмы, создававшие ту дедовщину. Потому я думаю уделить больше внимания этому вопросу в своём тексте. Но перейду к делу, расскажу немного о предмете, вынесенном в название топика.
Многие считают армейскую жизнь весьма примитивной — может быть исходя из того простого положения, что основанное на правиле кулака и само будет примитивно как этот кулак. Однако, это совсем не так. Кулак как раз если и применяется, то отнюдь не для решения разногласий, а исключительно как наказание тех, кто стоит ступенью ниже. Споры же между собой решаются другими методами.

Расскажу такую историю, может быть читателю она покажется интересной.

Было у нас два сержанта, оба одного года призыва. У нас в подразделении не было старшины из контрактников, который был бы назначен в коптёрку, и такой человек выбирался из солдат по призыву. Каптёрка была отдельной комнаткой, низенькой, узенькой, заваленной всегда грязным бельём, маленькая тусклая лампочка висела под самым потолком, вокруг неё вились мухи — даже и зимой их было тут огромное количество. Но вместе с тем это было всё-таки отдельное место, где можно было посидеть, выпить чаю и даже иногда поспать. Кроме того, коптёрщик ведал обмундированием, мог выдать шеврон получше (нарукавная нашивка с графическим изображением рода войск — шевроны бывали разные и некоторые очень ценились между солдатами), кепку, берцы или даже всю форму. Негласно коптёрщика называли старшиной и он считался лидером между солдатами. Одного из двух сержантов, о котором я говорил, назначили коптёрщиком… Но второй (кстати, личность весьма интересная, ещё позже о нём скажу) на это не просто согласился. Случилось так, что у назначенного солдата умерла мать. Он дня два пропьянствовал (можно было достать водку), на третий день — кажется, успокоился. Но не тут-то было, второй заметил его грусть по матери. С этого момента он начал его травить. Кстати и не кстати стал вдруг напоминать ему о матери — даже и изощрёнными способами — во время утренних поверок он нашёл у кого-то из солдат письмо от матери (в карманах ничего нельзя было держать) и при всех прочёл его. Письмо было очень трогательное… В другой раз попросил дневального крикнуть на всю казарму: «К сержанту такому-то приехала мать!» Тот — ошалелый, с выпученными глазами выбежал из коптёрки, но снова вернулся обратно, даже не подойдя к дневальному и не задав ему никаких вопросов. А кому-то кажется, мол, где армия, а где психология… Сложно судить насколько всё это повлияло на сержанта-коптёрщика, однако его видели пьяным чаще и чаще. Он вечно ходил — угрюмый и нелюдимый по казарме. Не всегда был застёгнут и подшит, часто выходил даже и на развод пьяный. Его вскоре сняли с должности… Назначили второго. Но тому было мало. Он, видимо, наслаждался падением своего товарища. Тот ещё пользовался прошлым авторитетом, с ним не общались, но боялись. Он никого не просил себя подшивать (менять подворотничок — это делают солдаты младшего призыва, причём и сама подшива и даже способ подшивания отличается для каждого призыва), но это по-прежнему делали. Чаще и чаще его видели пьяным. Как-то в очереди в столовую один из солдат, новых помощников второго сержанта по каптёрке прикрикнул на него (видимо, это было спланировано), когда тот полез вперёд очереди (деды всегда шли без очереди, сразу на раздачу). Он как-то безразлично ответил и встал в конец очереди. Это было немедленно замечено с той чуткостью, с которой солдаты улавливают все перемены. Через некоторое время его уже назначали на работы вместе с солдатами младшего призыва… Второй сержант, приобрётший к тому моменту большой авторитет, поручал ему подшивать себя…

Сержант Снитенко


Об этом втором сержанте, кстати, хочется поговорить отдельно. Фамилия его была Снитенко, а прозвище — Снитыч. Это был низенький, горбящийся паренёк с оттопыренными ушами. Его лицо было какого-то нездорово-жёлтого цвета, плоское и широкое, маленькие бесцветные глазки внимательно смотрели из-под крутого наморщеного лба, нос у него был широкий и короткий, как у совы. Во всей его фигуре было что-то неаккуратное, как он ни старался соблюдать внешнюю опрятность, как бы ни был тщательно выбрит, но всегда казалось, что в нем есть какая-то ущербность, неправильность, какой-то неуловимый недостаток. Может быть дело в том как росли у него волосы — даже брови у него были какие-то всклоченные и, кажется составляли не одну линию, а были из рядом росших, неодинаковых размеров кустиков. Ему, кстати, и офицеры часто делали замечания насчёт внешнего вида. Насколько мне известно, Снитенко ничем не отличился среди своих товарищей и, может быть, до конца службы и не выделился бы, но от нашей части посылали в Ханкалу, откуда солдаты, приехав, почти сразу увольнялись, так что солдат старшего призыва становилось меньше, и он потихоньку пошёл на повышение, пока не добрался до должности коптёрщика. У Снитенко в этот момент проявилась одна болезненная черта, которая, если и была у него «на гражданке», но в полной мере могла проявиться только здесь, в армии, в условиях полной и безграничной власти, которую он получил. Над ним, конечно, были и офицеры — но это другой мир, с солдатским миром соприкасающийся только по внешнему, формальному так сказать, кругу (об офицерах я не буду сейчас говорить). Эта черта Снитенко была в его какой-то нездоровой, почти маниакальной любви к тому, чтобы докопаться до самой глубины человеческой души, испытать её, так сказать, на прочность. И притом покуражиться, показать человеку, что он безгранично, до конца держит его в своих руках. Был у нас один забитый, измученый солдатик, звали его, насколько помню, Иван Куренцов. Был это парень высокого роста и широкий в плечах, но вместе с тем, хотя был силён и физическая сила ценилась, как-то не поставивший себя. Ходил он вечно один, был молчалив. Товарищи над ним издевались, ему поручались самые жалкие, даже отвратительные задания (навроде того, чтобы почистить туалет лезвием — это была почти постоянная его работа). Снитенко ужасно любил довести его до белого каления, до истерики, до того момента, когда тот доходил до предела. Скажем, идёт уборка. Снитенко становится напротив него.
— Что ты так кровать заправил, давай, второй раз. — и всклочивает кровать. Куренцов или Курица, как его называли ещё терпеливо берётся за дело. Снитенко всклочивает снова и снова, притом смотрит Куренцову прямо в глаза, внимательно наблюдая все его реакции. Наконец, делает ему поблажку — говорит, что кровать заправлена нормально.
— А теперь — бегом в туалет — очки драить! — кричит он ему снова. Куренцов бросается исполнять. Между тем — обед. Куренцов становится в строй.
— Э, солдат! — кричит ему Снитенко. — Ты всё уже сделал, да? (у него была привычка прибавлять это «да?», причём, его голос на этом слоге повышался, так что вся интонация напоминала куриное кудахтанье).
— Сделал, — отвечает Куренцов, потупив голову, зная притом, что снова будут придирки.
Между тем, строй ждёт и все на стороне Снитенко, зная униженность и плохую работу Куренцова. На него начинают роптать. 
— Не дай бог плохо начистил очки, вешайся! — кричит ему кто-нибудь из строя.
Куренцов исподлобья оглядывает строй, вжимает голову в плечи. Снитенко идёт с ним, распекает его за работу и приказывает продолжить. Куренцов чистит дальше, притом, конечно, остаётся без обеда. Вечером ему поручают ещё какую-нибудь работу, на ночь отправляют в дежурство по парку… Несколько дней он держится в таком напряжении, что не спит и не ест почти, я видел даже как он ел корку, найденую под тумбочкой, пока чистил полы. В конце концов, недели через полторы его терпению наступает конец. Снитенко приказывает ему в десятый раз заправлять всклоченную кровать, Куренцов не заправляет. 
— Солдат, ты слышал, что я тебе сказал? — спрашивает Снитенко. — Ты знаешь, что тут армия?
— Слышал.
— Ну и?
— Не буду.
Снитенко только того и надо.
— Не будешь? А ты знаешь, что я с тобой сделаю? Сейчас пойду к командиру роты и за отказ подчиниться тебя на губу, понял?
Куренцов смотрит на него с ненавистью, сжимает кулаки.
— Я тебя… — вырывается у него.
— Что? Что ты мне сделаешь, а? Ну что?
У Куренцова текут слёзы, он стоит ещё какое-то время над Снитенко, вдруг багровеет, ревёт белугой, кидается на кровать, скидывает её на землю и сам бросается на неё… Снитенко он не трогает притом ни разу, очень хорошо зная, и в гневе и отчаянии не забывая, что ему будет за это.
— Ну хочешь мне врезать? — говорит сержант, смотря ему в глаза и даже чуть-чуть улыбаясь. — Ну давай, врежь, а? Ты мужик или нет?
— Ты — сволочь, тварь, мразь, — отвечат Куренцов, тяжело дыша, со слезами в голосе. Снитенко смотрит на него и уже посмеивается ему в глаза, Куренцов багровеет, уже доходит до самой крайней меры, потеет. Кажется, он разорвёт сейчас Снитенко.
— Ну пошёл очки чистить! — говорит Снитенко коротко. Тот, ревя, раскрасневшийся, вспотевший уходит в туалет. Я видел в другой раз, как он разорвал на себе китель, так что разлетелись только, защёлкав, пуговицы, а потом с разбегу ударился головой о стену — в том же приступе бессильной ярости. Как-то я нашёл его в туалете утром — он так и заснул там, чистя унитаз и так принизился, что не посмел прийти на кровать, пока его работа не принята.
Как-то я подслушал разговор, судя по всему не первый между Куренцовым и Снитенко.
Случилось это опять в туалете. Мы с двумя солдатами вставляли оконную раму. Они вышли покурить, а я остался как некурящий — присел отдохнуть возле раковины. В туалет вошёл сержант. Меня он, видимо, не заметил.
— Ну что, Куренцов, — услышал я голос Снитенко в соседнем помещении (туалет был из двух помещений — в одном, где я находился, были раковины и душ, в другом — где шёл разговор, помещались, собственно, кабинки) — Будешь хорошим солдатом, да? — голос его меня несколько удивил, говорил он как со старым другом. К слову, с ним Снитенко всегда подчёркивал официальность своего отношения к нему — не называл его прозвищем курица, как делали другие, а непременно называл по имени. Эта официальность — момент интересный — не я, а мы с тобой так поступаем. Дедовщина вся в этом выразилась, вся её психология… Любопытно, кстати, что именно лежит в основе этого факта — то ли ещё большее желание ударить, противопоставив его забитость, замученность, неаккуратность и неопрятность здоровости коллектива, то ли тут у Снитенко сбивалось на человеческое и он один, от себя не мог бы того же сделать, что делал от имени?..
— Да я, товарищ сержант, стараюсь. Всё делаю, как ты говоришь, — ответил Куренцов с видимым заискиванием. 
— Не очень хорошо стараешься, видишь, вот здесь, здесь пропустил…
— Я исправлю, ты мне только время дай.
— Будешь стараться?
— Буду.
— И на обед сам не пойдёшь?
— Не пойду… Я сейчас и лезвия другие возьму, и вот тут наждачкой сделаю. Я научился. Видишь, вот здесь я наждачкой, тут блестит, а тут я просто не успел, наждачка кончилась. Я пойду попрошу в другую роту, мне обещали…
Сержант кивал только головой… После обеда Снитенко ещё больше распёк его, но уже не по дружески, а по-прежнему — стало быть только хотел ещё помучить его, оставив без обеда. А теперь и куражился над ним, обманутым… И удивительно — Куренцов знал, догадывался, что Снитенко хочет покуражиться, ведь это не в первый раз было, но всё-таки не отказывал ему и подлизывался — и самоотверженно подлизывался. Может быть, кстати, и то, что кроме Снитенко ему никто доброго слова не говорил…

Просим ознакомиться

от admin

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *