Гроза

Года три назад я оказался в командировке в Ставрополе. Мои дела закончились раньше ожидаемого и я решил заглянуть село неподалёку от Ставрополя, где жил некогда мой дед. Его дом, в котором я бывал в детстве, мог ещё сохраниться. Оказалось, кстати, что мой товарищ едет в ту же сторону. Он согласился подвезти меня. 
Мы прибыли к вечеру. На узкой улочке села, которая вся состояла из престарелых деревянных домишек, было тихо и пусто. Только возле колодца раздетый до пояса старик поплёвывал на ладони, приноравливаясь ухватить тощими руками наполненное ведро, да огромная дворняга, высунув из подворотни лохматую голову, раза два рявкнула басом, провожая меня внимательным взглядом своих слезящихся, кровью налитых глаз. Дедовского дома я не нашёл – на его месте была теперь распаханная площадка. Один заборчик, поставленный когда-то дедом и теперь зачерневший и косенький, догнивал свои последние дни у пустого поля. Что случилось я так и не узнал – спросить было некого, да и что спрашивать… Я немного побродил по селу… Но становилось уже темно, надо было спешить в город, в гостиницу, и я пошёл к низенькой автобусной станции, что была возле дороги, посреди берёзовой рощицы. 
Кассирша — равнодушная женщина c усталым, болезненно-пухлым лицом объяснила мне, нехотя отведя карандаш от кроссворда, что автобусы тут ходят редко и не всегда по расписанию, так что сегодня рейса может и не быть. Оставалось надеяться на лучшее. Достав из портфеля свои записи, я устроился на одной из двух лавочек в крохотном залике ожидания, от сырых стен которого пахло погребом и хозяйственным мылом. Но прерывистое шкворчание радиоприемника и влажная, сонная духота вскоре умаяли меня, и я вышел на свежий воздух. 
Надвигалась гроза. Уже небо загромоздилось тяжёлыми лиловыми тучами, всё вокруг накрылось густой тенью, поблекло и помрачнело. Уже смолк монотонный гул насекомых над ближней заболоченной низиной и грачи, спешащие в гнёзда, низко носились над затемнённой землёй. Уже усилившийся ветер гнал быструю волну по пыльной придорожной траве и гнул верхушки берёзок, которые – прямые и тонкие, походили на девушек, взявшихся за руки и одновременно кланяющихся. На горизонте, над далёкими пшеничными полями медленно двигалось что-то огромное, неохватное взглядом — холодное и страшное. И ещё дальше, на самом пределе зрения дрожала косая стена — там уже лил дождь. 
Я хотел вернуться на станцию, чтобы укрыться от приступающего ненастья, но тут меня окликнули: 
– Вам такси не нужно?
Я обернулся. Передо мной, уперев руки в бока и вольно расставив ноги, стоял человек лет сорока, ростом невысокий, но широкий в плечах. Одет он был в истёртые рабочие джинсы и хлопковую, свежую, словно сейчас выстиранную рубаху с коротким украинским воротником. Его плоское, землистого цвета лицо на щеках было изрыто крупными рябинами. Тонкие губы не улыбались, но чёрные сощуренные глаза весело смотрели из-под скошенного лба. В нём был виден человек крепкий — и сильный физически и уверенный в себе. 
– Вам не в Ставрополь? — спросил он снова, протягивая мне руку. 
– В Ставрополь, — ответил я, пожимая его широкую, чёрствую ладонь. Меня удивил его голос — тихий, почти робкий, совсем не подходящий к его взгляду и фигуре.
– Не будет автобуса-то. Вечер уже, поздно, — произнес он тем же голосом, притом оглянувшись через плечо на дорогу. – Давайте я довезу? У меня машина своя. Полтинник отдадите, всего-то на десятку дороже, а быстрее будет. — Я промолчал, не решаясь. — Поехали! Сегодня же суббота — выходной, а по выходным автобусы без задержек сразу в парк. И дождь собирается… 
– Хорошо. — сказал я, снова взглянув на небо, где всё плотнее сдвигались тучи. – Где же ваша машина?
– Тут недалеко, две минуты. 
Мы подошли к машине, которая стояла возле дороги, под огромным старым клёном. Это была разбитая временем шестёрка – известный транспорт провинциального таксиста. На крыльях и в двух местах капота она прогнила насквозь, до рваной ржавчины. На левой передней двери была огромная вмятина, кое-как, впрочем, починеная и окрашеная. И внутри дело обстояло не лучше. Велюровая ткань салона обтёрлась до дыр и была заделана кое-где заплатами. На задних сиденьях, покрывая вылезшие пружины, косо лежал линялый и истёртый ковёр, на котором ещё различалось изображение двух лошадиных голов, с недоумением уставившихся друг на друга.
Пока таксист устраивался в машине, я в последний раз оглянулся на село, когда-то милое и знакомое. Всё ещё было достаточно светло, чтобы я мог видеть ближние дома, в которых уже зажглись мягкие и жёлтые как леденцы огоньки. На отшибе, отдельно от других, стояла кособокая, насупленная избёнка — казалось другие избы не хотят с ней знаться; из её трубы валил густой дым. Похожий на седую бороду сказочного колдуна, пригибаемый ветром, он трепался и волочился над острыми верхами крыш, стогами и амбарами, заволакивал своей сизой кисеёй бушующие макушки берёз. Церковь с огромным, тускло мерцающим крестом высилась над селом и со странной отчётливостью белела в тёмно-синей мгле. 
Вдруг надо мной пересеклись длинные зигзаги молний, и небо осветилось красными, синими и жёлтыми вспышками, пронзительно яркими на фоне чёрной массы туч. Резко хлынул ветер, взвихрил и протащил мимо света фар круговорот бурой пыли. Я, уже не задерживаясь, сел и захлопнул дверцу. По стеклу перед моим лицом соскользнули одна за другой две крупные капли, и через мгновение по крыше забарабанило.
– Буря будет страшная, если пошла такая капель,– сказал таксист, кивнув головой кверху на лобовое стекло, уже порядочно забрызганное. – Не дай бог и град ударит – хлеб побьет.
Словно в ответ на его слова, гроза показала свою настоящую силу. Дождь усилился до сплошного шелеста, как будто мешок гороха рассыпали по крыше, и вдруг, прежде чем можно было сосчитать до трех, этот шелест заменился мощным, басистым гулом. Одновременно с этим внедалеке раскатился с тяжёлым грохотом первый удар грома. Водитель включил дворники, которые со скрипом заходили по стеклу, с усилием сдвигая наплывающую воду, и повернул ключ в замке зажигания. Минуты с три машина хрипло откашливалась, как больная гриппом старуха, но наконец под капотом что-то рявкнуло, принялось, машина вздрогнула всем своим хилым телом, раза два качнулась вперед-назад и стронулась с места. 
Часто бывает так, что незнакомые, а порой даже и взаимно неприятные люди, оказавшись вместе в ненастье, притягиваются друг к другу. Так вышло и у нас. Мы переглянулись, оба улыбнулись. Я представился сам и узнал, что таксиста зовут Николаем. Мы незаметно как-то перебрались на «ты»
– Так ты из Ставрополя? – спросил он.
– Нет, из Москвы.
– По делам, наверное?
– Хотел посмотреть старые места, — сказал я, протягивая ему в тот же момент пятидесятирублёвую бумажку – плату за проезд. Глянув в сторону, он поместил купюру в тощую матерчатую сумчонку, что была у него на поясе, под рубахой.
– Наверное, не очень выгодно тут? – спросил я.
– Да когда как. – отозвался таксист. — Бывает и триста рублей заработаешь, а иногда – полтинник только – и тот на бензин. А целый день простоишь в жару. 
– И с милицией делиться надо? 
– С ментами-то? Да нет…Всё по закону – за лицензию полторы тысячи. Ну и если перегруз, остановят – тоже сотку дашь. Дело известное. Но это редко, когда в аэропорт вожу или к вокзалу. Менты по-настоящему с транзитчиков дерут. А с нас что взять? Говорят, с худой овцы.… Да от нас и того клока не дождёшься – до мяса общипаны, — прибавил он.
– Тяжёлая работа, — сказал я, в тот же миг поняв про себя тот робкий голос, которым он предлагал свои услуги и который так удивил меня в нём.
– Тяжёлая, тяжёлая. Да что делать. Другой нету.
– А в городе как с работой? 
– Да что в городе. В городе тоже не просто. Чтобы работу искать время нужно. А меня как волка – ноги кормят. Ведь я семейный, – он повернулся ко мне с улыбкой — дочка у меня, шесть лет – скоро в первый пойдет. Начну бегать, чем семью кормить буду? Вот машина у меня пока есть и слава богу, кусок хлеба даёт… Да и потом сейчас ведь известно — куда ни сунься — повсюду хачи. 
– Кто?
– Ну грузины, узбеки. Я в прошлом месяце вот на овощебазу у нас в Ставрополе, кладовщиком устраивался. Хозяину понравился, кстати и не с улицы пришёл, по знакомству… Уже и по рукам ударили. Он мне говорит: «Выходи с понедельника». А в понедельник оказалось, что уже какого-то шустрого Гоги взял. А мне — до свидания. Не скучай, мол, Коля-Николай.
– Не любишь их?
– За что же любить? Зло от них.
– Да и им не сладко. Что их бьют, не жалко?
– Шут знает. Нехорошо, люди… Ну а, может, и правильно бьют.
Мы помолчали.
– А сам в городе живёшь? – спросил я.
– Сейчас да, в Ставрополе. Но вырос в деревне. Переехал всего года три как. Женился, мать схоронил, а там малая стала подрастать, ну и жена упросила… 
Он помолчал, следя за скольжением дворников по стеклу. 
– Но вообще это для жены, для дочки, а сам бы вечно в деревне жил. В деревне-то всё ровно, по полочкам. Рядом с землёй человек живёт – как бог велел. А город… Ну не понимаю я нынешний город. 
– Что так?
– Да кто его знает. Неровность какая-то. – (Он пошевелил пальцами перед грудью) – Не своё что-то. Менеджеры, мерчендайзеры, офисы… Неуютно мне, не по душе…
На дороге показались тёмные фигуры. Таксист снизил скорость. Голосовала высокая женщина в целофановом дождевом плаще; двое детишек, прижавшись друг к дружке и накрывшись вместе платком, стояли чуть поодаль, возле двух рыжих обшарпаных чемоданов. Таксист опустил окно, и стал слышен суетливый шорох дождя. 
– Вы не в Ставрополь? – спросил он у женщины. 
– Нет, нет! — крикнула она в ответ через шум дождя, с трудом удерживая над головой и над узкими плечами рвущийся от ветра плащ. – Мы в Дальнее – в другую сторону! 
Вдруг полыхнул ветер – плащ взметнулся над ней, и нас заплеснуло тем же порывом. Холодная вода попала мне в лицо и за воротник. Таксист поднял стекло. 
– Я подумал, может в Ставрополь, — виновато и тихо сказал он, увидев, что я обтираюсь платком. Еще некоторое время ехали молча и водитель о чём-то взволнованно размышлял, часто поглядывая на меня и переставляя руки на руле. 
– А в деревне разве лучше? – спросил я, продолжая разговор. 
– Там другое… Хотя бы своя, родная земля… И люди добрее глядят – помогают друг дружке. Всё опять же – от близости к земле… К примеру, изба у тебя завалится, по досочке, да помогут отстроить, хлеб не родился – опять же, соберут по мисочке с мира. Тоже уже так не везде и то, что про пьянство и разруху говорят – всё это правда. Но в городе ещё хуже. В деревне ты если и умираешь – всё-таки на виду, а в городе хоть криком кричи — не заметит никто.  
Тут он добыл из кармана пачку сигарет и, вытряхнув оттуда привычным и ловким движением измятую сигаретину, закурил. 
– Одно обидно, с земли у нас в деревне не прокормишься. А она богатая, жирная. Ты знаешь вот воткнёшь лопату, а завтра уже с мешком приходи – груши трясти, – произнёс он, затянувшись раза два. – Я вот года два назад завёл в деревне хозяйство, да бросил.
– А что так? Тяжело на земле работать?
– Да тяжело-то тяжело. Но вообще это ерунда, привычное дело – дед косил и нас просил. Тяжелее другое – то, что обидно, стыдно.
– Почему же стыдно?
– За отношение стыдно… — сказал он. 
– А что так?
– Что-что…Вот, к примеру, ты берёшь молоко по двадцать пять рублей, да? А знаешь почём его в деревне закупают? 
– Наверное, по двадцать?
Он отрицательно мотнул головой, улыбаясь с угрюмым сарказмом. 
– Нет? Ну по пятнадцать?
– По пять! – показал он пальцами. – По пять рублей! А сам пойдешь торговать – так костей не соберешь. А ведь и топливо и корма надо заготавливать, и жить как-то. 
– Печально.
– Да… А всё эти хачи, чучмеки. Они сейчас, все базары держат. Каждый народ должен жить там, где ему предназначено… – зарядил он в своей, уже известной мне манере.
«Вот ведь пожалуйста – ксенофоб, – думал я, слушая его. – А ведь сколько говорили и говорят, что, к русскому это не липнет… И, кажется, не глупый человек». Я имел, что ответить ему, но чувствовал, что его убеждения получены не одним умом, а опытом, что он не за час к ним пришёл и потому любые слова здесь бесполезны. Да и не хотелось мне теперь говорить. Я думал обо всём случившемся за день – о дедовском доме, о детстве, об ушедшем времени, которого не вернёшь и пр. Думал я и о том, что скоро буду на месте, приму душ и поужинаю в тихом ресторане гостиницы. Затем позвоню домой, в Москву, и лягу в чистую, сухую постель… На улице между тем сгущалась мгла. Свет фар только увеличивал черноту вокруг, только матово блестящая полоса асфальта мелькала метров на пять впереди машины. Усталость давала себя знать и я начал уже подрёмывать под монотонный рокот мотора. Моя голова клонилась набок и я бы, наверное, действительно уснул, если бы холодные капли с напотевшего стекла время от времени не прокрадывались мне за воротник. Тем временем таксист снова заметил голосующих и сбавил ход. Мелькнули две бурые фигуры, лица, полосы, какой-то истасканный плащ.
– Хачи, будь им не ладно! – сказал таксист. – Вот накаркал я. Ну да один чёрт — пассажиры. Ты ведь не против? – спросил он у меня. 
Я был, конечно, не против. – Он вышел из машины. Через мгновение задняя дверца отворилась, и в неё просунулся какой-то огромный и мокрый, железно гремящий мешок. 
– Эй, ну куда? В салон — грязный куль! – зазвучал через дождь надтреснутый, злой голос таксиста. – Давай его в багажник!
– Инструмэнт! Инструмэнт там! – ответил ему тонкий жалостливый голосок.
– И что? Что с ним будет? Ничего не будет с твоим инструментом! 
Наконец, мешок как-то устроили. Двое мужчин, по виду таджики или узбеки, уселись позади, по очереди качнув машину. Послышался шелест мокрой одежды и их быстрое шумное дыхание. Я обернулся. Один из них был почти старик, во всяком случае рядом с шестьюдесятью годами. Он был в старом полосатом халате, его длинные и худые руки как палки торчали из широких засаленных рукавов. Измятая и в середине проваленная тюбетейка криво сидела на бритой голове. Лицо у него было широкое, жёлтое и плоское как блин, узкие глаза часто помаргивали под седыми бровями. Была у него и бородёнка – но до того жидкая, что, кажется, сорви с неё три волосинки и уже нельзя будет считать её бородой. Смотрел он с какой-то грустной отрешённостью. Встретившись со мной глазами он немедленно, словно по привычке, отвернул взгляд в сторону. 
Другой оказался почти мальчиком, я не дал ему и двадцати трёх лет. Лицо у него было живое, глаза — востренькие и быстрые. На нём были джинсы, хотя и затёртые и шерстяной свитер – тоже не новый и несколько подраный на груди и локтях. Вообще, если бы не смуглость лица и не тюбетейка на голове, я бы не отличил его от русского. 
– Ну! – сказал таксист, обернувшись к новым пассажирам. – По пятьдесят рублей. 
Они промолчали.
– Слушай, брат, — сказал вдруг старший, — Мы нэ можэм платить. Дэнег савсэм нэт.
– Что, ни копейки? – раздраженно спросил таксист, взглянув на каждого по очереди.
– Вообще ничего, — продолжил тихо старший. — Хозаин абманул, нэт денег. Пустые едем.
Он старался казаться уверенным, но по его утончившемуся и задребезжавшему голосу, по тому как нервно, порывисто оправил он вдруг тюбетейку на голове, и по тому, как часто он оглядывался на своего младшего товарища, который, втиснув ладони между ног, уставился пристально-угрюмым взглядом на свои колени, было заметно, что он взволнован и боится. 
– Ладно уж, чёрт с вами, поехали, — сказал таксист, отвернувшись и заводя машину. Видимо, он понял, что ничего от них не добьётся, а выгонять их теперь, после хлопот с укладкой мешка, ему не хотелось. 
Мы тронулись с места.
– Откуда хоть приехали? – спросил таксист с некоторым пренебрежением.
– Из Таджикистана. Город Истаравшан. — медленно и чётко выговаривая слова, сказал снова старший.
– А по профессии вы кто?
– Страители. Я вот камэнщик, а Усман – аблицовщик.
– Так что, плохие вы работники? 
– Пачиму плахой? Хароший.
– Да уж — хорошие… А с хозяином что? Выгнал, небось?
– Нэт, нэ выгнал, хуже… – старший приподнялся на сиденье и приблизил своё пергаментно-жёлтое лицо к нам. – Мы, значит, работали-работали. Мэсац дэнги нэ дает, падажди гаварит. Второй – снова нэ дает. Всё истратили, оборвались, даже и еду сами покупали, на свои. 
– Последние полмесяца вообще на подножном корму сидели, — начал робенько молодой, сперва скосив глаза на старшего. Голос у него был тонкий, совсем детский и почти без акцента. – Свекольный салат нам соседка хозяйская принесла, пожалела, так мы им неделю питались. А сам хозяин – ничего. Кошку он кормил, а нас не кормил. Я, — говорит, — вам оплачу, не беспокойтесь.
– А дальше что?
– Ну, я пришёл к нэму. Мол, работа сдэлан, плати бригаде. – продолжил старший глухим голосом. — А он мне: идите, мол, дагавор с вами нэт. В лубой суд идитэ. А что дэлать, нам нэ суд, ведь август, август уже — ещё бы на зиму успеть заработать, а то семьи, дети будут э…гушна … галодный… Да и какой суд. Рэгистрация – нэт, разрешения – нэт. Какой суд! Э-э! – махнул он рукой, оправляясь на сиденье. И, отвернувшись к окну, прихлопнул ладонью по своей загорелой шее.
– Да, вот какие дела. Видишь, как бывает, — с блеснувшей вдруг в голосе ноткой сочувствия произнес таксист, обернувшись ко мне. – А что же вам, ребятки, дома-то не сиделось?
– А что, у нас работы нет… Все заводы закрыты. Что же, с голода помирать?
– И что, совсем работать негде?
– Вообще негде. И для маладой нэт. — А для меня, для старый — ну хоть петля. А тоже дети еда просят. У тебя дети есть? – спросил он таксиста.
– Дочка есть.
– Ну вот, знаешь значит как дэти плачут. Работать надо, надо работать.
– Работать… Вы работаете, а нам вот тяжко от вас.
– Да что же, хозяин, — жалобно проговорил младший таджик. – Мы честно хлеб зарабатываем, разве воруем? Земля-то большая, всем места хватит.
Таксист глубоко вздохнул и не ответил.
– Ну ладно… — отозвался он после некоторого молчания. — А здесь где работали-то?
– Да в Георгиевске, — сказал молодой. – В доме с колоннами, который трёхэтажный, с краю. У бизнесмена, у него магазин в Ставрополе. Я фасад делал, всё лето провозился – то ему белый нужен, то чёрный. Кто его разберёт! То ему не нравится, потом это. А переделал – верни, мол, как было – снова плохо. И жена его приезжала – тоже капризы.
– А как вы фасад ему делали? Сайдингом выкладывали? – спросил таксист.
– Нет, мрамором, — ответил младший таджик.
– Дорого это… И, говорят, наш-то мрамор крошится. 
– А что дорого, деньги есть.
– А воду ему как подвели?..
Они уже говорили о своём и я перестал слушать их, сосредоточившись на своих мыслях. Тем временем мы въехали в город. Замелькали сначала маленькие, приземистые домишки, потом пошли дома побольше и поосанистей. Блеснул залитый светом стеклянный универмаг, чаще и чаще мигали во мгле фары встречных машин. Наконец мы подъехали к автовокзалу.
– Спасибо, — сказал я Николаю, выходя из машины. Мы попрощались.
Но не отойдя и на десять метров, я вернулся обратно к машине. Водитель уже закрывал багажник, прилаживая какую-то хитрую веревочку. В двух шагах, взвалив на плечи свои бесформенные тюки и оба втянув большие головы в плечи, стояли узбеки. – Послушай, Коля, — сказал я обернувшемуся на меня шоферу. – Они доехали бесплатно, тебе, наверное, убыток… Вот тебе за ребят – и я протянул ему одну из двух бывших в моем бумажнике крупных купюр. Он пристально взглянул на меня своими блестящими на блестящем лице глазами. – За ребят? Ну так ребятам и отдадим, — произнёс он, передавая деньги старшему таджику. Тот тут же поклонился ему, пожал его руку выше локтя и, часто моргая глазами от попавшей воды, принялся вылавливать мою руку в шумной дождливой мгле. Бормоча что-то полными губами, он спеша тискал мою ладонь в своих, таких же как у таксиста, широких и черствых ладонях.
Я направился в сторону остановки, где мигали красные огни троллейбуса. На тёмном небе одна за другой вспыхивали тусклые молнии, и вслед за тем слышались глухие и частые громовые раскаты, словно катили железную бочку по булыжной мостовой. Холодные струи с неустанной злобой хлестали землю. Гроза продолжалась, и не было ей ни конца, ни края.

от admin

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *