Чем Алексей Навальный похож на двух героинь греческой драмы и почему его судьба предрешена французским драматургом 17-го века?

    Образ Алексея Навального как противника действующей власти давно разошёлся на мемы и карикатуры. Однако, пока не случилось ещё одного важного, финального акта приобщения его к масскульту – обретения им архетипа. Если его главного противника, президента Путина, принято, в зависимости от политических предпочтений, полагать государственником, адептом культа сильной руки или грандиозным клептократом, то с Навальным всё сложнее. Его симпатии к национализму, частая критика либералов первой волны, например, Ходорковского, не позволяют однозначно включить его в ряд ортодоксальных демократов. Многочисленные реверансы левым (Алексей не устаёт, в частности, хвалить коммунистов, пришедших в Мосгордуму на волне «умного голосование») перемежаются у него с критикой коммунистической идеологии в целом, мешая определить и в сторонники социализма. Эти и другие многочисленные противоречия его личности, своеобразное ортега-и-гассетовское «отрицание всего с принятием всего» постепенно обретают некую трансцендентную самоценность, наделяя Навального чертами совершенно особого архетипа, впрочем, хорошо известного культурологии. Этот архетип некогда был описан великим французским философом и критиком Люсьеном Гольдманом в его посвящённом трагедиям Жана Расина «Сокровенном боге» (1955). По Гольдману главные действующие лица расиновских «Федры» и «Андромахи» — жена афинского царя Тесея Федра и вдова троянского героя Гектора Андромаха – так называемые «трагические героини», существующие в противостоянии с непонимающим их рационалистским миром. Обе они лишены свободы. Федра – духовной, находясь под властью тёмной, лишающей её сил страсти к своему пасынку Ипполиту, Андромаха – физической, она пленница царя Пирра (сына троянского героя Ахиллеса), желающего насильно жениться на ней. В этом их сходство с Навальным максимально — свобода оппозиционера так же условна. Он скован многочисленными запретами и ограничениями, живёт в уникальной юридической реальности: преступления против него фактически не расследуются, его сторонников то насильно увозят в армию, то задерживают безо всяких оснований, партии, им создаваемые, последовательно не регистрируют, а ФБК, им основанный, вопреки всем законным процедурам приобрёл недавно клеймо иностранного агента.
Расиновские трагические героини тщетно отстаивают право на порядочность в построенном вокруг них автором прагматичной вселенной. Андромаху, стремящуюся сохранить верность погибшим мужу и отцу, герои, символизирующие житейский рационализм, уговаривают выйти за владетельного царя Эпира – этим она сохранит сына, заодно получив свободу и богатство. Федру убеждают оклеветать племянника Ипполита – так она спасёт себя от подозрений, а вместе с тем и обретёт власть над объектом желания. Спор вокруг Навального, длящийся почти десять лет, на протяжении всей его публичной карьеры, также носит характер конфликта прагматичного с духовным. Противники оппозиционера сперва долго ожидали момента, когда он наконец конвертирует заработанный на расследованиях политический капитал в материальный, продавшись кому-нибудь из властных небожителей. Когда же этого не случилось, попеременно объявляли его то креатурой Кремля, то агентом Госдепа. Рациональная реальность путинской России отказывает Навальному лишь в одном – в искреннем стремлением к справедливости, причём руководствуется при этом некой логикой перевёрнутого мира, доводами, исключающими осмысленные антитезы. Ведь будь Навальный в самом деле агентом одной из кремлёвских башен или засланцем вашингтонского обкома, разделяй он приписываемые ему критиками гедонистические ценности, то разве выбрал бы он наполненное вызовами и бурями существование оппозиционного политика, в котором аресты перемежаются отравлениями, а жить приходится отнюдь не в рублёвском особняке, а в марьинской панельной распашонке? Нет, разве что в случае, если бы испытывал некую иррациональную, заглушающую доводы разума ненависть к своим властным оппонентам. Таким образом, утверждая себя, прагматичное совсем по-гольдмановски себя же и опровергает. 
Не принимает трагического героя не только мир враждебного ему коррупционного чиновничества, отрицается он и миром простых людей, тем самым сурковским глубинным народом. За доказательствами далеко ходить не надо, достаточно вспомнить недавний опрос Левада-центра, согласно которому деятельность Навального не одобряет больше половины населения, а в версии его отравления российскими спецслужбами сомневаются, несмотря на все расследования происшедшего и странной реакции на него властей, почти 60 процентов опрошенных.  
Типичная композиция расиновской трагедии строится, по Гольдману, вокруг разрушения у трагического героя иллюзии о возможности жить в мире. Андромаха в конце концов решает покончить с собой, чтобы не изменить памяти мужа и спасти сына, Федра, утомившись моральными муками, принимает яд. Навальный также находится перед последним часом собственной драмы. Отсчёт ему дало решение оппозиционера вернуться в Россию, принятое, кстати, (если верить последнему интервью Чичваркина Гордону), вопреки возражениям рационального окружения. Стоит отметить, что протагонист у Расина отнюдь не всегда обречён на поражение. Федра умирает, но Андромаха, напротив, торжествует над врагами, становясь в конечном итоге царицей Эпира. Первого расиновского финала в жизни Навального не произошло – удар отравителей в конечном итоге пришёлся мимо цели. Случится ли второй, увидим вскоре. 

от admin

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *